Ступень седьмая.
От строфы — к стихотворному абзацу.

Большинство современных стихотворцев чувствуют себя в рамках традиционных строф совершенно свободно. Но бывают случаи, когда содержание вынуждает поэта на ходу менять форму избранной строфы. Обратимся к стихотворению Бориса Пастернака «Снег идёт».

Его «неправильность» бросается в глаза. Начав пятью четверостишиями четырёхстопного хорея (из этого ритма выбивается только строчка «Снег идёт, снег идёт»), поэт под конец «сбивается» на два пятистишия и одно трёхстишие. Ещё более изменчива рифма: она не подчёркивает границы строф, а, напротив, связывает их в единое целое при помощи неуловимо меняющихся, словно танцующих созвучий, постоянно возвращающихся к рифмам первой строфы — аББа ВаВа аГГа дЕЕд аЕЕа жЗжжЗ ааЗ аБаБа (прописными буквами обозначены женские, а строчными — мужские рифмы). Кажется, весь ритм стихотворения следует прихотливому, подвластному только порывам ветра, движению снежных хлопьев.

Заворожённый читатель поначалу не чувствует сложности стихотворения. Всё в нём кажется ему «понятным», хорошо знакомым — и занесённый снегом перекрёсток, и герань на подоконнике, и горемыка-пешеход. Только попытавшись осознать, о чём, собственно, тут говорится, неожиданно обнаруживаешь, что это не так-то просто.

Ключ к ответу вроде бы отыскивается в третьей и четвёртой строфах.

Правда, поэт настойчиво напоминает нам, что уподобление неба снегу — не более чем сравнение, и всячески принижает ситуацию. (Небосвод одет в «заплатанный салоп», то есть в женскую тёплую одежду типа плаща, и потому имеет «вид чудака».) Тем не менее, именно миг таинственного сошествия небес на землю кажется главной темой стихотворения.

Но пятая строфа разрушает наши предположения. Поначалу она выглядит оторванным от главного и из-за этого не вполне ясным по смыслу придаточным предложением:

Смысл этой строфы и её связь с предыдущей неясны прежде всего потому, что Пастернак по привычке располагает праздники по старому, принятому в России до революции, летоисчислению. В то время святки (время от Рождества до Крещения) начинались за неделю до Нового года, как сейчас у католиков. Снег идёт до святок, то есть накануне Рождества, он словно торопится убрать землю к празднику, припорошив её изъяны. Поэтому созданный в предыдущих строфах образ неба, маскирующегося то под снегопад, то под чудака, здесь становится символом незаметного прихода в мир Сына Божьего.

Это «обыкновенное чудо» и стало причиной всеобщего «смятенья», которым охвачены «чёрной лестницы ступени», «Убелённый пешеход, / Удивлённые растенья, / Перекрёстка поворот»... Таинственность момента подчёркивает и неуверенный тон 6 и 7 строф: при всей своей очевидности, чудо недоказуемо. Оно решительно меняет привычную земную логику и заставляет даже время нарушить свой размеренный ход, подлаживаясь под непредсказуемую поступь провидения. Как видим, всеобщая «ломка» отразилась не только на содержании, но и на форме стихотворения: начиная с шестой строфы, упоминающей о времени, вместо привычных четверостиший появляются два пятистишия и трёхстишие с перетекающей рифмовкой.

И всё же здесь членение на строфы ещё не вызывает сомнения. Иную картину мы видим в стихотворении Пастернака «Вальс с чертовщиной». Оно разделено на группы в 6, 8, 6, 7 и 10 стихов, каждая из которых посвящена определённому этапу новогоднего праздника:

Здесь меняется не только количество стихов в группе, но и принцип рифмовки: она то параллельная, то перекрёстная, а первые две строки и вовсе не зарифмованы. Такие группы стихов очень напоминают абзацы. И всё же относительно небольшой разброс числа стихов в группах (от 6 до 10) и единый размер стихотворения (четырёхстопный дактиль с пропусками слабого места в конце второй или третьей стопы) сближают их со строфами. Некоторые учёные предлагают называть такие группы «строфоидами».

Но бывают случаи, когда группы стихов теряют сходство всякое со строфой, приобретая признаки абзаца. Стихотворные абзацы передают непринуждённость живой разговорной речи, поэтому, как правило, они встречаются в поэмах или больших стихотворениях, где велика роль рассказа о событиях или впечатлениях.

- Вы имеете в виду стихотворения вроде пушкинского «Вновь я посетил...»? — предположил Почемучка.

Совершенно верно. Это стихотворение, написанное белым (т.е. нерифмованным) пятистопным ямбом, делится пробелами на три группы в 14, 31 и 10 стихов. Вдобавок к этому, первые две группы делятся надвое «лесенкой» в середине стиха. Это сложное членение целиком зависит от воли поэта.

Содержание первой группы — воспоминания о том, чего уже нет: о молодости (стихи с 1 по середину 10-го) и об умершей старушке няне (стихи с середины 10-го по 14-й). Во второй группе поэт переносит взгляд на уцелевших свидетелей минувшего — на «холм лесистый» (стихи с 15 по середину 26-го) и «три сосны» (стихи с середины 26-го по середину 45-го). Наконец, третья группа — знаменитое приветствие «племени младому, незнакомому», которое выросло «под сенью» его «знакомцев» — сосен. Поэт начинает его внезапно, тоже с середины строки, как будто обрывая грустные мысли о прошлом и обращаясь к вечно юному будущему.

Кажется, что его неторопливая речь льётся совершенно свободно. Однако мы уже знаем, насколько обманчива простота в поэзии. Вглядимся еще раз в эти строки чтобы понять, каковы особенности повествования в стихах.

Принято считать, что в этом стихотворении поэт доверительно делится с читателем своими впечатлениями от поездки в Михайловское. Его начало действительно похоже на воспоминания:

- Зато как подробно описаны окрестности Михайловского! Как живые! — воскликнул Непоседа.

В самом деле, с «холма лесистого» мы словно сами видим панораму озера с прибрежными деревнями, полями, рыбаком и скривившейся ветряной мельницей, а

стоят знаменитые «три сосны. У корней двух из них разрослась «зелёная семья: кусты теснятся / Под сенью их как дети»... Каждый, кто побывал в Михайловском, подтвердит документальную точность этих описаний.

- Почему же Пушкин, вскользь упомянув о себе и о няне, так подробно описывает какой-то пейзаж? — озадачился Почемучка.

Ответ прост. Как мы помним, главная задача поэта — заразить читателя своими чувствами. Каждый из нас по собственному опыту знает, как меняется человек за 10 лет жизни; у каждого есть или была любимая бабушка, и мы легко можем представить, как Пушкин относился к няне. Поэтому для передачи ощущения пролетевших лет и горечи потери поэту достаточно лишь намекнуть на них одной-двумя фразами, которые настроят читателя на определённый лад. А вот пейзажей, всколыхнувших в Пушкине размышления о жизни, читатель никогда не видел. Значит, чтобы выразить свои чувства, поэт должен показать нам озеро, мельницу, сосны и кусты под ними. Только тогда мы поймём, как, отталкиваясь от глубоко личных воспоминаний и впечатлений, Пушкин осознал бесконечность внешне скоротечной земной жизни. Но и в этом случае описание — лишь средство передачи мысли, поэтому созданный образ предельно лаконичен и напоминает скорее выразительный набросок, нежели законченную картину.

Мы убедились, что и здесь, за непринуждённой, доверительной «болтовнёй», скрывается те же строгость поэтической формы, что и в «твёрдом» сонете.